Конфета без названия

Без прав на рекламу
aveka
Я попытаюсь рассказать, что думаю о книге. Для меня это важно. Это религия моя такая – книгоцентрическая. Сначала читала, потом стала покупать, потом пошла работать в издательство - и теперь книги делаю. Из адептов в творцы – оптимальная динамика.

Так. О книге, значит.
Очень постараюсь не нудеть, как раньше все было хорошо и какая клубника была сладкая, а солнце яркое. Хотя, конечно, раньше все было и пр.
Книгу раньше всем хотелось. Занимала она значительную позицию в системе ценностей. Причем служила она одновременно и источником гностического/эстетического наслаждения, и элементом престижа.
Мой отец капитально повелся на это дело и вплоть до лихих девяностых вкладывал значительную часть семейного бюджета в книги. Думал, бизнес будет – по перепродаже особо редких и бесценных.
О том, что дом мой сейчас – книгомогила, не будем. Будем о том, как tempora mutantum.
Что белый свет переменился - это вы все сами заметили. Вот, кстати, важнейшая черта современности: вам сейчас некогда читать мою наивную аналитику, потому что со всех сторон – обильные потоки информации. Ее уже не ищешь – от нее защищаешься. Соответственно, книга как источник информации слишком громоздка, лишена интерактивности, перегружена. Это будет пункт один.
Пункт два – об эстетическом наслаждении. И в этом аспекте книга также потеряла очень много. Во-первых, современность предполагает жизнь в условиях тотального дефицита времени. А книге ведь - вынь да положь вечер, да не один… Короче, долго.
Бродский это предчувствовал, когда продвигал поэзию в sms-ках и рассылках, поэзию как средство снижения налогов. Это было правильно в том смысле, что быстро и выгодно, но неверно, потому как удовольствие обязательством нивелируется напрочь.
Кроме того, новый век и новая жизнь требуют неких принципиально новых наслаждений. Вот и кино – это уже не просто кино, а голова Чеширского кота на ваших коленях, дождь с потолка, ароматизация, щекотанье пяток и привкус меди на губах в VIP-классе. А книга…
Нет, я знаю, что вы скажете, – вы мне про ибук скажете. Не хочу я про него. Ну его.
Книга (закатываю глаза в священном экстазе) – это ж не просто текст, понимаете? Ну, вы понимаете. Как человек – не просто мясо.
Так что я настаиваю, что книга даже не затаилась на время, а просто сменила роль.
В издательстве «Колорит», где я работаю, процветает выпуск этих самых книг новой формации – эксклюзивных авторских изданий. Причем имеются в виду как дорогие издания на хорошей бумаге и с цветными иллюстрациями (вот такие), так и скромные брошюры в мягком переплете (что-то вроде этого, но это не я делала).
Это принципиально новое удовольствие: каждый сегодня может позволить себе личную книгу. Можно написать самому. Можно – да, можно издать классику так, как хочешь: небольшим тиражом, с оптимальным для вас дизайном, на той бумаге, которая нравится…
Одна дама рассказывала, как в детстве распотрошила «Волшебника Изумрудного города», вырезав иллюстрации и используя их как героев своей личной игры. Вот это, пожалуй, и есть в книге новое. Когда общественное становится твоим личным, твоей игрой.
В настоящий момент я исполнена двух соблазнов: издать стихи моего мужа (вполне реально) и напечатать Гарри Поттера с иллюстрациями моей мамы (не доживу:)).

Если кому показалось, что я написала о том, что жевать – это тоже прекрасно, то он, конечно, не далек от истины:).

(no subject)
aveka
Сплю я плохо – просыпаюсь, брожу по комнатам, читаю всякую ересь. Зачиталась нынче журналом мод. Там стандартная концепция: на корректоре экономим, а дизайнера стимулируем. В результате получаем всякие ноу-хау: например, стрелочки на фотках, которые упираются манекенщицам в ребро – в бедро – в промежность. Плюс подписи вроде «красивые вытОчки» или «полный ажур» (для тех, кто не в курсе: полный ажур – это когда все в дырочку). В пять утра это (вытОчки и полный от них ажур) очень стимулирует. Начитавшись до одури и нервно похихикивая, иду в ванную и обнаруживаю краску для волос, снабженную надписью: «Цвет заботится о качестве». Куда там ваш хвост с собакой…

(no subject)
aveka
Поймала себя на том, что уже вполне готова дать в газету объявление вроде "Ищу друга, который знает три аккорда на гитаре и проживает по соседству. Желательно отсутствие слуха, чтоб спокойно петь в два голоса. Обязуюсь предоставить водку и все сопутствующее. Порядочность гарантирую".

Взрослые игры: 2 серия
aveka
Это можно делать пару раз в неделю - поздним вечером ехать в трамвае.
Если из "МакДональдса" можно по ошибке выйти в любой точке планеты, то из трамвая тебя могут не выпустить, а если потом выпустят, то в каком-нибудь психоделическом раю, где ни у кого нет денег и нужды в оных, зато есть тележки или рюкзаки - и таланты.
Если контролер хороший, то обязательно едут поющие бомжи или пожилые охламоны с татуировками невыразимой красоты. Если контролер плохой и холодный, то кина не будет, но можно поговорить с какой-нибудь теткой о ментальных деформациях или о пиве. Пиво сейчас плохое, я так считаю. Деформации тоже нехорошие.
Обычно в трамвае есть мужчина, который хочет на мне жениться. Сейчас я уже привыкла и даже и внимания не обращаю. А сначала очень радовалась.
Поздним вечером в трамвае людей мало, много воздуха. Там могут угостить конфетой "Гусиные лапки" или случайно упасть, завалив тебя всю в грязный трамвайный пол - а потом поднимать, извиняться, икать и снова падать. Там возят собак в намордниках и кошек в корзинах. Когда покупаешь билет, чувствуешь, что помогаешь государству. В общем, счастье.

Отчет
aveka
Поддавшись дурному влиянию улицы, посмотрела "Два дня" Авдотьи Смирновой. Буду краткой.
Очень симпатично для курсового проекта. Многообещающе. Обещающе - в том смысле, что автор может стать хорошим административным работником, отменным семьянином и законопослушным гражданином. Это - в каждом кадре: не Бунюэли мы, а плотники. Опять-таки все предлагаю удалить, оставив эпизод, где Раппопорт изображает Маму-Утку.

Взрослые игры: 1 серия
aveka
Это игра повторяется примерно раз в месяц - чтоб не примелькаться.
Иду вечером гулять с собакой. По дороге заглядываю в киоск, где прошу какой-нибудь детский алкоголь - бренди-колу, джин-тоник или "Лонгер". Продавщица (лет 60, добродушная толстая брюнетка) : "Восемнадцать есть уже?" - "Двадцать шесть" - "Да все так говорят...". Алкоголь не продают, я вздыхаю (в сумке может быть паспорт, свидетельство о браке, рабочие ксивы - но пускай их), покупаю кукурузные палочки и иду домой, где есть вино, коньяк, любовь и всякая мерзость

Заумь в политическом тексте
левая рука
aveka
Чистить текст от собственных заумностей и заглупостей не стала. И о политике не ругаюсь принципиально.

фигня это все, корочеCollapse )

(no subject)
aveka
У меня такая просьба странная будет. Вы, возвышенные и приближенные други мои, если не влом, напишите мне, пожалуйста, чем порадовать мужчину в рамках завтрака. Гимнастические, эротические и прочие сублимативные формы не рулят - только на пожрать. Если кто считает, что нужно шампанского или там сидру, то не стесняйтесь, я без комплексов.
(Особенно надеюсь на Петра, и он об этом знает).
Условия конкурса таковы: мужчина не любит рыбное, хлеб, свеклу и фрукты. Спасибо заранее.

В качестве поощрения обещаю не публиковать здесь статьи о роли заумного языка в современной пропаганде:).

Сшит колпак не по-колпаковски
aveka
Честно говоря, я стесняюсь писать о фильме Альмодовара «Кожа, в которой я живу». И потому, что возлагала на этот фильм слишком большие надежды, и потому, что о кино не писала давно – все позабыла, и потому, что чуется мне: сейчас буду говорить то, что все и так увидели.
Здесь хорошо видна разница между сюжетом и фабулой: фабула – это та сказка, которая ложь, а сюжет – в ней намек.
Поэтому нет смысла пересказывать стандартные тридцать три куплета истории: а у нее от него, а он по ней, а она за ним, а та оттуда, а эта туда (но тут же кратко перескажу, дабы не быть последовательной).
Простая история человека, который хочет и умеет любить. Вот эта самая умелость все и портит, потому что чувству претит разум с его рациональным трудом.
Сначала наш человек женится на своей любви, но эта любовь его, мягко говоря, потаскивается – а потом сгорает (прекрасно буквализированная метафора). Но он спасает, вытаскивает, штопает и гладит (любовь ли, шкурку ли ее) – а любовь выходит такая уродливая, что не выносит себя саму и разбивается.
Тогда наш человек находит другую любовь – в дочери. Здесь он тоже смел и умел, но дочь, предательски преданная мужчиной, человека отталкивает. И всюду – кожа, кожа, оболочка, внешний вид: например, герой требует, чтобы дочь по-человечески одевали, несмотря на ее сопротивление (казалось бы, одежда – дело сточетырнадцатое, но наш Пигмалион любит только верхний покров своих Галатей, не заглядывая никуда глубже влагалища).
Потом он сделает свою любовь сам – от начала до конца (простите за двусмысленность). Эта его любовь повторит путь своих предшественниц и будет многажды убивать себя. Но с этим наш герой уже научился бороться – на то и врач. И в один прекрасный день любовь убьет его, продырявив кожу, в которой он жил. Это, стало быть, творение восстало против автора.

Если очень краткий и не нравоучительный вывод, то - опять о том, как все красиво, но неразумно и невразумляемо. Если от меня, то я бы предпочла все отрезать, оставив один эпизод: человек в черном без лица и пола убегает по белому полу, по белым стенам и потолкам от усовершенствователя и рационализатора. Угрожает, режет себе глотку и вновь попадает в его лапы. Вот было б хорошо да безнадежно.

Торжество слабости над обманом
aveka
«Бедная Лиза» Карамзина открыла новую страницу в нашем искусстве – страницу чувства, которое сильнее разума. Конечно, до этого были всякие Клариссы и Новые Элоизы, но они функционировали как «чужое притягательное». Лиза была крестьянка, Лиза была девчонка, Лиза была своя. Своя – меланхоличная, своя – суицидальная, своя – какая надо (было). И это было круто. На Марсе яблони будут цвести уже в ближайшее время.

От спектакля по произведению Карамзина я не ждала ничего хорошего, кроме Хаматовой. Внутреннее время карамзинской «Лизы» - вечность на коленях перед любовью; событийный ряд ее в пересказе съеживается до анекдота: день, ночь, пруд. Ну, верилось, что увижу лицо Чулпан – и на том удовлетворимся.
Места в амфитеатре, а я близорукая: моргаю-моргаю, а от Хаматовой вижу только школьные плечики, юные коленки.
Сцена почти пустая - только стулья. Задняя декорация – экран. Потом, впрочем, выяснится, что боковые – тоже экраны. Так сказать, контрфорсы – чтоб Чулпан не упала.
А упасть не мудрено: бежит, по-детски вскидывая ноги (здесь сердце упало в первый раз – как влюбилась), прыгает обезьянкой, сучит ногами. Совсем одна на сцене, совсем одна вообще – и вся в ожидании.
Сразу скажу, что Эрастом я не впечатлилась – именно потому, что он тоже был как надо. Как денди лондонский одет, раздет – как нетерпеливый любовник равнодушный (равнодушие – это когда одевается, конечно).
Да, актеры раздеваются, да, Хаматова в прыжке раскидывает ноги, да, это все восхитительно, трогательно и в высшей степени интимно. Довольно часто то там, то тут звучал кашель, и я знаю, что тому виной: мы все замерли и сидели с открытыми ртами, с пересохшими глотками.
Вся сцена сплошь в ахроматической гамме. Экраны-контрфорсы – театр теней, теней живых актеров, танцующих своё изображение подвижное. На них потом – потом, уже после расставания, после Лизина горя – появится лицо Хаматовой, которого я так ждала. Появится, чтобы сгореть пятнами тления – неожиданно цветового, пламенно погасшего страстного и мертвого колора.
Финал спектакля суть вечная любовь, неразорванное объятие – до конца света, коим ведают осветители, сидящие еще выше нас.
На Марсе расцвели яблони, я аплодировала так, как никогда прежде, - то есть мы все аплодировали. И к нам оленьей своей походкой много-много раз прибегала Чулпан Хаматова, и было видно ее лицо, и она смеялась, и это было счастье.

?

Log in